ГЕЛИКОИД: ОТ УТОПИИ МОДЕРНИЗМА К СПИРАЛИ СТРАХА

Геликоид всегда был больше, чем просто здание. Он задумывался как архитектурное чудо, затем превратился в руины, позже — в административный центр, а в XXI веке стал одной из самых страшных тюрем Латинской Америки. Теперь власти Венесуэлы обещают закрыть его и дать ему новую жизнь. Но может ли место, пропитанное болью, действительно переродиться?

Когда временный президент Венесуэлы Дельси Родригес объявила о закрытии тюрьмы и подписала закон об общей амнистии, у ворот Геликоида раздались крики «Свободу!». Родственники политзаключенных, многие из которых годами ждали хоть какого‑то послабления, восприняли эту новость как долгожданный знак перемен. Власти пообещали превратить здание в социально‑культурный центр, открытый для полицейских, их семей и жителей окрестных районов. Но за этим официальным заявлением скрывается история, в которой футуристические мечты соседствуют с самыми мрачными страницами современной венесуэльской истории.

Строительство Геликоида началось в конце 1950‑х годов, в эпоху нефтяного оптимизма и амбиций диктатора Маркоса Переса Хименеса. Архитекторы Дирк Борнхорст, Педро Нойбергер и Хорхе Ромеро Гутьеррес задумали грандиозный комплекс в форме трехгранной пирамиды со спиральными автомобильными пандусами длиной около четырех километров. Это должен был быть первый в мире торговый центр, по которому посетители передвигаются исключительно на машинах. Внутри планировались сотни магазинов, восемь кинотеатров, пятизвездочный отель, частный клуб, дворец конгрессов, выставочные залы и даже вертолетная площадка. Купол здания должен был отражать солнечный свет и направлять его на город, превращая Геликоид в сияющий символ модернизации Каракаса.

Проект восхищал не только венесуэльцев. Его макет показывали в Музее современного искусства в Нью‑Йорке, Пабло Неруда называл его «бетонной розой», а Сальвадор Дали предлагал оформить интерьеры. Но политический переворот 1958 года оборвал финансирование. Компания‑застройщик обанкротилась, и здание, почти завершенное, превратилось в гигантский недострой — слишком заметный, чтобы его игнорировать, и слишком символичный, чтобы его спокойно достроить.

В 1960–70‑е годы Геликоид стал убежищем для сотен бездомных. Пандусы, по которым должны были ездить автомобили, заполнились матрасами и импровизированными жилищами. Лишь в 1982 году государство вновь взяло объект под свой контроль, разместив там административные учреждения, а затем — структуры безопасности. В 1986 году в Геликоид переехала политическая полиция, и здание окончательно утратило связь с первоначальным замыслом.

В начале 2010‑х годов Геликоид стал официальным центром содержания под стражей арестованных Службой боливарианской национальной разведки. К этому времени он уже приобрел репутацию места, куда людей привозят не только для допросов, но и для того, чтобы сломать их физически и психологически. Правозащитные организации фиксировали избиения, удушение пакетами и химикатами, имитацию утопления, электрошоки по векам и гениталиям, сексуализированное насилие. Бывшие узники рассказывали о подвешивании за конечности, о том, как их запирали в деревянных ящиках на трое суток, о ночах, когда охранники описывали передвижения их родственников, внушая ощущение полной беспомощности. Один из бывших заключенных, активист Виктор Наварро, говорил, что Геликоид — «крупнейший центр пыток не только Венесуэлы, но и всей Латинской Америки».

Здесь погибали оппозиционные лидеры, среди них Фернандо Альбан и генерал Рауль Бадуэль. Международные организации годами требовали закрытия тюрьмы, а после падения режима Николаса Мадуро давление усилилось. Геликоид стал символом репрессий, местом, где государство показывало, что может сделать с теми, кто осмеливается возражать.

Теперь власти обещают превратить его в культурный центр. Но многие венесуэльцы считают, что Геликоид должен стать музеем диктатуры — местом памяти, а не развлечений. Слишком много боли впитали его бетонные стены, слишком много судеб было сломано в его темных коридорах.

Геликоид начинался как утопия модернизма, как архитектурная мечта о будущем. Он стал спиралью страха, символом того, как легко грандиозные идеи могут превратиться в инструмент подавления. И теперь, когда власти говорят о его «новой жизни», главный вопрос остается прежним: можно ли действительно переродить место, которое десятилетиями служило воплощением ужаса?

15.02.2026

Александр ПАРХОМЕНКО