ЛЕВ ЛОМКО. ПОВЕСТЬ ИЛИ ЛЕТОПИСЬ: МИФЫ ПРОТИВ ФАКТОВ
Глава 4. Параллели Лаба – Волхов
4.3. Строительные технологии и обустройство поселений
4.5. Социально-административное устройство
4.8. Новая антропология или чудеса норманизма
Сомнения в длительности проживания ильменских словен на берегах реки Волхов возникли у специалистов достаточно давно.
«М.И. Артамонов приходит к выводу об относительно позднем заселении славянами Северо-Запада – не ранее X века или конца IX» [1].
Во второй половине XX века начались масштабные раскопки в Новгороде-на-Волхове. В результате раскопок ученые обнаружили серьезное противоречие: следов летописного Новгорода-на-Волхове ранее второй половины X века обнаружить не удалось. Тут же возникла масса теорий, что в ПВЛ имелся в виду какой-то другой населенный пункт, также расположенный на берегах Волхова. Конечно же, доверие к письменному источнику, который допускает ошибки подобного рода, резко падает. Совершенно ясно, что в случае противоречия между данными письменных источников и археологическими свидетельствами единственно правыми будут последние.
«Основание Новгорода Великого археологи относят к середине X века; чуть лучше положение дел с Изборском, но и его в IX веке еще нет. Апологеты "Повести" пытаются выкрутиться, подменяя Новгород "Повести" Старой Ладогой или Рюриковым городищем» [2].
Достаточно странным выглядит тот факт, что город Псков – фактически ближайший сосед Новгорода-на-Волхове – во многом сильно отличается от столицы ильменских словен. Казалось бы, два соседних, весьма крупных для этих мест города с родственным населением должны были бы создать некую культурную общность. Однако на начальном этапе этого не происходит. Процесс сближения Новгорода-на-Волхове и Пскова растянулся не на одно столетие. С Изборском у Пскова также имеются значительные различия.
«… версия подкрепляется археологическими данными, согласно которым Псков, как собственно город, сложился к VIII веку, то есть раньше Изборска» [3].
Единственным возможным объяснением такого развития событий может быть признание того факта, что возникновение Пскова является следствием несколько иных событий, и оно мало связано с историей появления Новгорода-на-Волхове. А иная история развития предполагает иной генезис, что, в свою очередь, однозначно свидетельствует об иной этнической природе изначальных жителей Пскова.
Наиболее последовательным сторонником теории длительного проживания словен в данном регионе выступал академик Седов. В его представлении отдельные славянские племена в течение нескольких столетий проникали в районы Ладоги, Ильменя и Чудского озера, фактически вытесняя местное население, неспешно развивались, а потом в какой-то момент начали строить города, создавать торговые сообщества и прочее. Абсолютно справедливой критике точку зрения академика подвергает г-жа Молчанова:
«… почему две славянские (с точки зрения В.В. Седова) группировки проживали столь длительное время (по меньшей мере, три столетия) на одной территории, сохраняя свою культурную самобытность? И каким образом "островки" словен вдруг, начиная с VIII в., становятся доминирующим населением? Новая гипотеза В.В. Седова не дает ответов на эти вопросы» [4].
В последнее время все больше специалистов выступают против гипотезы автохтонности происхождения культуры ильменских словен. Однако достаточно быстро приходит понимание того факта, что происхождением своим эта культура обязана совсем не полудиким в то время скандинавам, а бывшим жителям Южной Балтики, для которых данная миграция была единственным способом хотя бы отчасти сохранить свою национально-культурную идентичность.
«А.А. Горский выступил против гипотезы о происхождении современных новгородцев от автохтонного кривичского населения и высказался в пользу того, что значительная часть словен – это мигрировавшие от франкского давления ободриты. В этой связи автор реанимировал версию о тождестве Рюрика "Повести временных лет" и Рорика Ютландского. Вернувшись к упоминанию в немецких источниках ободритского князя Гостомысла, А.А. Горский проводит параллель с событиями 858 года» [5].
Нам представляется правильным выдвинуть предположение о том, что Новгород-на-Волхове и Псков были изначально городами-конкурентами на Великом Волжском пути. Более раннее возникновение Пскова наиболее вероятно объясняется тем обстоятельством, что в период возникновения этого города массовая миграция западных словен в эти земли еще не начиналась. Нам представляется, что возникновение Пскова явилось результатом взаимодействия различных по своему происхождению торговых группировок Великого Волжского пути, из необходимости создававших торговые поселения, и местного автохтонного населения. Наиболее вероятным кандидатом на роль автохтонной группы народов, с нашей точки зрения, выступают псковские кривичи. Мы склонны считать представителей именно этого народа местным балтским субстратом «дославянской» эпохи.
Мы еще раз подчеркиваем, что с нашей точки зрения, первоначальная история Пскова никаким образом не связана со славянской миграцией в район Великого Волжского пути.
Надо полагать, что изначально этот отрезок Великого Волжского пути проходил через реку Нарву и Чудское озеро, а оттуда уже в направлении озера Ильмень и далее. Именно населенные пункты, связанные с этим маршрутом среди прочих ответвлений Великого Волжского пути, возникли наиболее рано. Мы предполагаем, что эти поселения изначально были основаны незначительными по количественному составу группами торговцев, участниками процесса коммерческого товарооборота в данном регионе. Однако по мере развития эти поселения росли, в основном, за счет переселения в них жителей окрестных земель.
С возникновением Новгорода-на-Волхове, и еще прежде Ладожского поселения, возник неизбежный конфликт интересов между двумя крупными по тому времени торговыми маршрутами и расположенными на них торговыми центрами.
Что же касается самого летописного Новгорода-на-Волхове, то ничего не остается, как принять к сведению следующие факты:
– предки ильменских словен в значительных количествах появились на берегах реки Волхов не ранее X века, когда Великий Волжский путь уже давно существовал и был прекрасно развит;
– сведения, сообщаемые ПВЛ о более древней истории Новгорода-на-Волхове, относятся к предыстории ильменских словен до их переселения в Волховский регион.
Возникает закономерный вопрос: где именно находилась та самая территория проживания группы славянских народов, которые в дальнейшем мигрировали на берега Волхова и стали называться в ПВЛ «ильменскими»?
«По вопросу о том, откуда переселились словене, высказывались две точки зрения: 1) словене пришли с Юга, из Поднепровья; 2) словене – выходцы из западнославянского региона. Новейшие лингвистические данные показывают, что, с одной стороны, древненовгородский диалект имеет сходные черты с южнославянскими (в первую очередь – словенским) языками, с другой – ряд особенностей связывает его с языками западнославянскими (лехитскими в первую очередь). Вероятно, общность словен сложилась из нескольких группировок, вышедших из разных регионов. Одну из них составили выходцы из западного (балтийского) славянства: давно отмечены близкие аналогии со славянами южного побережья Балтийского моря в керамике и других элементах материальной культуры. Возможно, переселение в Поволховье балтийских славян имело место главным образом в короткий отрезок времени в середине IX в., после того как славянская общность ободритов (обитавшая на нижней Эльбе и на юго-западном побережье Балтики) была подчинена Восточнофранкским королевством» [6].
В данном случае мы позволим себе высказать категорическое несогласие с мнением уважаемого профессора. По поводу времени, в которое происходило осуществление миграции западных славян на северо-восток, нам представляется гораздо более реалистичной иная точка зрения:
«… активное проникновение славян-вендов на Русь продолжалось почти три столетия – с IX до XII века, существенно изменив этническую ситуацию в Новгородской земле» [7].
Вместе с тем необходимо отметить, что с нашей точки зрения, Антон Горский достаточно точно сформулировал разделение всех существующих гипотез о появлении славян на берегах реки Волхов на две группы:
– первая группа гипотез сводилась к утверждениям, что славяне появились в районе Волхова вследствие постепенного расселения по Восточно-Европейской равнине из Приднепровского региона;
– вторая группа гипотез историков сводится к передвижению славян на берегах Волхова с территории Южной Балтики по маршруту активно использовавшегося в те времена Великого Волжского пути.
Наиболее ярким представителем первой группы в свое время выступал академик Седов. Согласно его воззрениям, славяне расселялись по Восточно-Европейской долине в течение многих веков, начиная с эпохи «великого переселения народов». Эта точка зрения вполне характерна для отечественной исторической школы еще с XIX века.
«Процесс заселения группами славян Северо-Запада России восходит к V–VII вв. (Седов 1994: 127 и сл.; Еремеев, Дзюба 2010: 399 и сл.). При этом следует обратить внимание на то, что речь идет не только о Верхнем Поволховье и Приильменье, но и о Нижнем Поволховье» [8].
Выдающийся отечественный историк Евгений Николаевич Носов уже несколько по-иному смотрел на этот вопрос:
«Также Е.Н. Носов отметил, что известные приильменские славянские поселения определенно относятся к IX–X вв. Предположение о появлении славян здесь в более раннее время требует дополнительной разработки» [9].
С нашей точки зрения такая позиция выглядит значительно более приближенной к истине. Совершенно парадоксальное предположение выдвинула профессор Галкина:
«.. словене ильменские (будущие новгородцы) стали синтезом двух потоков миграции балтийских славян. Первый прошел в конце V–VII вв. и принес в Приильменье обычай захоронения в длинных (от 10–12 до 100 м) невысоких курганах, по обряду трупосожжения. Эти славяне пришли из Среднего Повисленья и района Мазурских болот, и связано было переселение с сильным похолоданием в Прибалтике» [10].
Надо заметить, нам совершенно непонятно, каким образом миграция строго на север может быть связана с общим похолоданием климата? Также сложно представить, что район «Среднего Повисленья» и район «Мазурских болот» были населены славянами в столь ранний период. Эти регионы оставались местами расселения балтов и ятвягов еще и в XI–XIII веках.
Резюмируя все изложенное выше, остается единственно возможным признать, что сухопутные маршруты для любых славянских племен, которые позволили бы им успешно колонизировать регион озера Ильмень, отсутствовали. Соответственно, остается исключительно водный маршрут, связанный с Великим Волжским путем. Таким образом, родину ильменских словен возможно локализовать исключительно на южном побережье Балтийского моря, одном из центров бурного расселения славян в раннем средневековье. Далее мы постараемся доказать, почему именно так оно и было.
«На протяжении многих столетий жизнь славян, проживавших на юго-западном побережье Балтийского моря, на территории современных Германии и Польши, была связана с Восточной Европой и землями Северной Руси тесными торговыми отношениями» [11].
Версия полабского происхождения ильменских словен во многом подкрепляется системным анализом археологического материала, полученного в результате огромного количества проведенных в период после Второй мировой войны исследований как в регионе Северо-Западной Руси, так и в землях Восточной Германии.
Помимо этого, оказалось возможным выявить целый ряд параллелей в самых разнообразных областях жизненного уклада жителей Ильменского государства и словен Южной Балтики. Такое значительное количество тождественных элементов практически во всех сферах жизнедеятельности двух сообществ, проживающих на достаточно удаленной друг от друга территории трудно объяснить чем-то другим, как только общим генезисом. Ниже мы попытаемся рассмотреть лишь некоторые из этих параллелей.
В чем правыми остаются норманисты, так это в том, что значительное количество археологических артефактов, обнаруженных на Северо-Западе Руси, имели западноевропейское происхождение. Да, новую культурную традицию принесли сюда колонисты с запада, однако притягивать за уши скандинавов для объяснения этого явления совершенно не нужно. К примеру, те же погребения в корабле были распространены, в том числе, и у западных словен.
«… похоронным обрядом, более характерным для знати, были лодочные захоронения. Несмотря на то, что количество захоронений в лодках на каждом отдельно взятом кладбище составляло лишь крайне маленький процент от общего числа захоронений, такой обряд, тем не менее, был известен в большинстве портовых городов балтийских славян – Гросс Штрёмкендорфе (Gerds 2010), Ральсвике на Рюгене (Herrmann/Wamke 2008, S. 39), Менцлине (Bleile/ J?ns 2006, S. 84, 85), на острове Узедом (Biermann 2009, S. 121), в Волине (Biermann 2009, S. 127, 128), Цедыне (Biermann 2009, S. 128)» [12].
Славяне Южной Балтики, оказываясь на землях аборигенных жителей Северо-Западных регионов будущей Руси, являлись для местных народов пришельцами с иной культурой и традициями. Однако данные мигранты находились на гораздо более высоком уровне социального, экономического и культурного развития по сравнению с аборигенными жителями района Волхова, Ильменя и Верхней Волги. В отличие от тех же скандинавов, это было население, хорошо знакомое и с современным им городским укладом, и с вопросами общинной самоорганизации. Перенося с собой эти традиции на новые земли, мигранты в значительной мере вовлекали значительные массивы местного населения в процессы обустройства своей социальной организации на вновь осваиваемых территориях.
Количество тождественных явлений из области социально-культурной сферы, а также значительное сходство организации жизненных укладов населения в обоих этих регионах, действительно поражает. В настоящее время уже удивительным кажется то, что ранее эти многочисленные и хорошо различимые явления не сильно привлекали внимание многочисленных специалистов. На нынешнем этапе развития исторической науки, почти в каждой новой публикации по данной теме обнародуются свежие факты, служащие подтверждениями теории происхождения ильменских словен непосредственно от жителей Южной Балтики.
Безусловно, самым знаменитым тождеством между населением будущей Ильменской земли и Южной Балтики является, тотальное совпадение легендарно-эпического сказания о Рюрике. И сам Рюрик, и Старигард, и Гостомысл – все это как последовательность широко известных исторических событий, в зависимости от источника, локализуется в каждом из этих двух регионов.
Представляется необходимым по ходу нашего изложения привести конкретные примеры таких «социальных параллелей» из всех областей жизни этих двух сообществ, после ознакомления с которыми, нам кажется, не остается других вариантов, кроме как признать факт происхождения ильменских словен от населения Южной Балтики.
Библиографические ссылки:
Дубов И.В. Великий Волжский путь. Л.: Изд-во ЛГУ, 1989. 256 с.
Егоров В.Б. У истоков Руси. Меж варягом и греком. 2010.
Королёв А.С. Загадки первых русских князей. М.; Вече, 2002.
Молчанова А.А. Этногенез славянского населения Северо-Запада Руси. Истоки миграций раннего средневековья. СПб.: Алетейя, 2021.
Там же.
Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды, кн. 1. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. Наука, 2003.
Константин Багрянородный. Об управлении империей // Древнейшие источники по истории народов СССР / пер. под. ред. Г.Г. Литаврина, А.П. Новосельцева. М.: Наука, 1991.
Кирпичников А.Н., Курбатов А.В. Новые данные о происхождении Ладожского поселения и о появлении славян в Поволховье. Архивная копия от 9 мая 2019 на Wayback Machine // Stratum plus. № 5. 2014.
Там же.
Галкина Е.С. Тайны Русского каганата. М.: Вече, 2002.
Пауль А. Балтийские славяне: от Рерика до Старигарда. М.: Книжный мир, 2016.
Там же.
В наше время появился доступ к огромному количеству информации о результатах научных исследований в самых разных областях знаний, смежных с исторической наукой. Это касается последних достижений в областях археологии, антропологии, этнографии и лингвистики. Результаты этих исследований во многом подтверждают южно-балтийское происхождение славянского населения Новгородской земли.
«… совершенно независимо от происхождения династии Рюриковичей, следы и влияние балтийских славян достаточно однозначно фиксируется археологией в северо-западной Руси. Можно указать на немалочисленные находки керамики (в том числе и культурное влияние балтийских славян на северо-запад Руси, выражавшееся в подражании балтийско-славянской керамике) (Горюнова/ Плохов 2010, с. 265–272) и наконечников стрел (Nosov 2001, S. 69) характерных для балтийских славян типов, соответствия в технологиях сплавов цветных металлов (Rybina 2001, S. 291), идентичных с балтийскими славянами традициях изготовления музыкальных инструментов, таких как гусли (Rybina 2001, S. 292), конструкциях печей Рюрикова городища (Rybina 2001, S. 292), соответствии общего спектра возделывавшихся в Приладожье сельскохозяйственных культур таковым из Старигарда в Вагрии (Rybina 2001, S. 292) или технике постройки крепостей в северо-западной Руси – таких как Любшанское городище» [1].
В абсолютно любых областях жизнедеятельности ильменских словен можно выявить значительное социальное и технологическое наследие западнославянской культуры. Наверное, главными факторами, по которым мы можем судить о той или иной культуре прошлого, являются сохранившиеся свидетельства архитектурно-строительной деятельности. Схожесть архитектурных приемов у двух различных сообществ – это всегда индикатор плотного взаимодействия между ними.
Библиографические ссылки:
Пауль А. Балтийские славяне: от Рерика до Старигарда. М.: Книжный мир, 2016.
4.3. Строительные технологии и обустройство поселений
Именно такую ситуацию мы можем наблюдать в Ильменской земле при анализе местных строительных технологий, которые копируют не скандинавские, а именно западнославянские строительные традиции.
«Д.К. Зеленин и В.Б. Вилинбахов обратили внимание на то, что с южного берега Балтики на русский северо-запад в готовом виде приходит строительная техника и топография поселений» [1].
Любые войны способствуют технологическому прогрессу, ибо именно в военный период потребность во внедрении новаторских достижений является крайне насущной. Противостояние западных словен с завоевателями длилось не одно столетие. За столь долгий период противоборства с Империей население Южной Балтики получило мощный импульс в развитии строительных технологий, так как в них возникла крайняя необходимость. Появилось множество характерных исключительно для этого региона особенностей, были созданы новые строительные стили, бурно развились передовые для того времени технологии.
«… противоборство вызвало к жизни два достижения: во-первых, значительный прогресс в архитектуре оборонительных сооружений, городищ; во-вторых, возникновение своеобразного руяно-лютичско-поморянского храмового зодчества» [2].
Все эти достижения в дальнейшем, безусловно, были внедрены в жизнь и мигрантами, расселившимися по Великому Волжскому пути.
«Между балтийскими и новгородскими славянами отмечено сходство и в технике строительства оборонительных укреплений» [3].
Значительное количество архитектурно-строительных отличительных черт, характерных для Южной Балтики, обнаруживаются на берегах Волхова и в Верхневолжском регионе [4]. Мало того, что все эти особенности не имеют истории возникновения и развития на русском Северо-Западе, так еще и ничего сходного невозможно обнаружить и в других восточнославянских регионах. Специалисты обратили внимание, прежде всего, на традиции, связанные с методами планировки новых населенных пунктов, которые возводились славянскими мигрантами на берегах Волхова.
«Западнославянские элементы сохранились и в планировке новгородских поселений по типу "кругляшки", когда дома располагаются вокруг центральной непроезжей площади, служащей чем-то вроде хозяйственного двора, на котором летом ночует домашний скот. При этом дома обращены к площади тыльной стороной. Подобный тип селений был распространён у средневековых полабских славян и их онемеченных потомков в "вендских" селениях Люнебурга, Ганновера и Мекленбурга» [5].
Длительное время ожесточенные споры вызывал момент, связанный с большим разнообразием различных типов домостроений, обнаруженных в процессе археологических исследований на Ильменской земле. Опираясь на подобные факты, ряд исследователей сделали выводы о полиэтничности мигрантов на берегах Волхова, а также о значительном количестве различных стран и территорий, откуда появились массы мигрантов на Ильменской земле.
Однако если обратить внимание на то, что точно такое же многообразие тех же самых архитектурных и строительных приемов использовалось в единственном регионе – Южной Балтике, то в этом случае отпадет необходимость поиска множества территорий, откуда мигранты могли переселяться на берега Волхова.
В этой связи нам видится крайне интересным исследование А.А. Молчановой «Этногенез славянского населения Северо-Запада Руси». В своей работе исследовательница, в числе прочего, уделила большое внимание концепциям, которые мы в данный момент рассматриваем, в частности, вопросам, связанным с генезисом наиболее спорных образцов зодчества, которые когда-либо были обнаружены в землях вокруг озер Чудского и Ильменя. Каждый строительный стиль из всех идентифицированных археологами в данном регионе исследовательница всесторонне рассмотрела и подвергла наиболее тщательному анализу. В результате автору удалось проследить эволюционные процессы, а также определить источники появления абсолютного большинства строительных технологий, которые использовались на этих территориях в период начала активной миграции иноземного населения в эти места. В частности, г-жа Молчанова смогла установить регион, откуда уже в готовом виде были заимствованы строительные приемы и технологии для создания на Ильменской земле так называемых «ладожских крупных домов». В отношении срубных типов конструкции данных сооружений автору удалось установить, что регионом изначального создания данного типа строений является район реки Хафель, на северо-западе современной Германии, невдалеке от Берлина.
«Обращает на себя внимание сходство ладожских "больших домов" с жилищами фельдбергского населения, для поселений которого были характерны большие дома. В первые века своего пребывания на занятой территории (VII–VIII вв.) велетские племена отличались от окружающих племен. На их территории были распространены наземные срубные дома, которые, возможно, имели и второй этаж (отметим, что около 894 г. В Ладоге возводится крупногабаритное, вероятно, двухэтажное сооружение, вполне претендующее на роль хором)» [6].
По поводу генезиса и принадлежности данной культуры в научной среде ведутся споры, и научное сообщество пока не пришло к единой точке зрения по данному вопросу, однако преемственность в технике строительства благодаря изысканиям г-жи Молчановой теперь не вызывает сомнений. Естественно, в этих же землях Южной Балтики удалось проследить и весь процесс поэтапного развития технологических приемов, позволяющих осуществлять сооружение подобных строительных объектов.
«Происхождение наземных срубных жилищ на территории расселения балтийских славян имеет свою эволюцию, в отличие от русского северо-запада, куда этот тип домостроения был принесен в готовом виде. При расселении на север с более южных территорий славяне сначала принесли с собой южную технику домостроения – небольшие срубные жилища, несколько углубленные в землю (на 0,5–1 м)» [7].
В работе этого же автора приводится достаточно весомое доказательство того факта, что именно типы населенных пунктов, созданные в свое время представителями союза вильцев, стали моделью для создания новых поселений на берегах Волхова и на соседних территориях. В готовом виде появлялись не просто методы строительства жилищ, а технологии создания с нуля всего населенного пункта.
«Многие поселения фельдбергской культуры изначально представляли собой большие, концентрированные комплексы селений, но с IX в. произошла повсеместная замена больших градов на меньшие с кольцевой структурой, перед которыми располагались неукреплённые селения. Применение именно такой «методики» освоения мы наблюдаем и в Новгородской земле» [8].
Кроме того, автору удалось установить происхождение «больших домов каркасного типа». Этот вид домостроений также широко представлен в волховском регионе. И точно так же исследовательница находит аналогии для этих сооружений на землях Южной Балтики. Правда, здесь тождественность в строительных технологиях просматривается не с землями, где тогда существовал союз вильцев, а уже с их западными соседями, а именно с архитектурными решениями одного из ободритских племен.
«Что же касается "большого" дома каркасно-столбовой конструкции с очагом на центральной оси (продолжение предшествующей традиции?), то здесь можно привести сравнение с княжеской резиденцией из Ольденбурга (Стариграда), племенной столицы вагров (ободритов), которые датируются второй половиной VII – первой половиной или концом VIII в. Это были две постройки, расположенные параллельно друг другу, размером 24?8,2 м, разгороженные, как и ладожские "большие дома" внутренними перегородками с продолговатым очагом в центре и выполненные в столбовой конструкции» [9].
Помимо технологий, связанных непосредственно с возведением помещений, с помощью исследования г-жи Молчановой можно проследить и перенос смежных технологических процессов между двумя циркумбалтийскими областями. Опять мы сталкиваемся на Ильменской земле с результатами применения технологий, которые сами по себе являются результатом длительного развития, но не имеют предшественников непосредственно на месте.
«Параллели прослеживаются даже в методах строительства мостовых. Линии улиц упорядочивали городскую застройку, но постоянная езда превращала их в редко просыхавшее болото. С грязью на улицах боролись путём сооружения деревянных мостовых: вдоль улицы клали два или три продольных бревна, поперёк плотно пригоняли настил из плах. Древнейшие деревянные мостовые на территории открыты в Новгороде. Их самая ранняя дата – 953 г. Настилались мостовые не только по главным, но и по боковым улицам.
Аналогичная техника сооружения мостовых наблюдается на западнославянских поселениях, как это видно по реконструкции Й. Херрманна» [10].
Многочисленные торговые города, существовавшие в землях западных словен, безусловно, являлись местами активного культурного синтеза, распространения различных новых технологий, и, в целом, значительного объема социальной информации, что, в свою очередь, вызвало к жизни огромное разнообразие строительных инноваций. Значительная часть этого разнообразия в результате миграции населения Южной Балтики в районы между Ладожским и Ильменским озером предстала на новом месте в готовом виде. Это, в свою очередь, безусловно, является одним из основных доказательств происхождения ильменских словен не из Днепровского региона или районов Западного Буга и Припяти, а из междуречья Лабы и Одры.
Учитывая все вышеизложенное, совершенно логично предположить, что и традиции городского обустройства и планировки, наблюдаемые нами у ильменских словен, также возникли первоначально в Южной Балтике. И в работе г-жи Молчановой мы находим этому подтверждение.
«… развитие древнерусских городов по принципу "крепость и неукреплённое поселение рядом" также тесно связано с общим принципом развития городов славянского Балтийского побережья» [11].
Помимо всего прочего, автор проводит четкое разграничение между системой обустройства укрепленных городов у славян и у скандинавов.
«Главное отличие поселений Новгородской земли от скандинавских "виков" заключается в сочетании торговых и административных функций» [12].
То есть племенные, а в дальнейшем и государственные центры у славян совмещали в себе функции не только административных и религиозных муниципальных образований, но также и поселений для организации транзитной торговли и ремесленных производств и даже размещения постоянных воинских формирований. То есть для крупных славянских поселений характерно совмещение всех значимых социальных функций в одной географической точке.
Ничего подобного у шведов с норвежцами никогда не наблюдалось. Для скандинавской традиции характерно было достаточно четкое разделение поселений, в соответствии с социальной ролью на:
«туна» – места для регулярного проведения тингов;
«хусабю» – княжеская резиденция;
«вик» – поселок ремесленников.
Помимо исследований в области строительных технологий, г-жа Молчанова в своей работе уделила большое внимание иным сферам жизни рассматриваемых нами двух этнических общностей, которые имеют глубокие совпадения в своей основе.
«Сравнительный анализ раннегончарной посуды Северо-Запада России и западнославянских древностей позволил выявить не только наличие отдельных аналогичных форм, но и констатировать определенное влияние гончарства балтийских славян на местное керамическое производство Новгородской земли Х в.» [13].
Технологии ремесленного производства, в том числе методики создания керамических изделий, других предметов быта, наравне со строительными традициями являются наиболее значимыми показателями уровня развития материальной культуры любого доиндустриального общества. Находки на берегах Волхова ремесленной продукции IX–X вв., тождественной славянским артефактам из региона Южной Балтики, являются неопровержимым свидетельством как интенсивных торговых контактов, так и переноса производств и технологий из одного региона в другой в процессе миграции населения.
В свое время Аполлон Григорьевич Кузьмин в нескольких работах провел обстоятельный анализ состояния научных исследований в области изучения отечественными учеными археологических свидетельств жизнедеятельности населения Ильменской земли во времена основания Новгорода-на-Волхове. Он пришел к поразительным выводам, а именно к тому факту, что уже в течение длительного времени рядом отечественных специалистов отмечались многочисленные свидетельства, однозначно подтверждавшие теорию о южно-балтийском генезисе многочисленных находок, обнаруженных в местах проживания ильменских словен.
«Еще в 1956 г. Г.П. Смирнова обратила внимание на группы новгородской керамики, не находившие аналогий в восточнославянских областях и не имевшие местных корней. В позднейших ее публикациях, во-первых, выявилась значительная группа керамики, находящая аналогии в разных районах Поморья, на территории ГДР и Польши» [14].
Однако, несмотря на достаточную регулярность сообщений подобного рода, большой популярностью данная тема у отечественных исследований тогда не пользовалась. Закономерным результатом такого отношения со стороны научной общественности явилось почти полное безразличие к любым идеям, связанным с происхождением ильменских словен непосредственно от выходцев из региона Южной Балтики. Казалось бы, основной смысл любого сообщества историков в любой стране – это прояснение до мельчайших деталей всех аспектов прежде всего отечественной истории. В большинстве случаев так и есть, но только не у нас. Наша историческая наука предпочитала изучать все что угодно – от азиатского способа производства и ведической истории Индии до исландской мифологии и классовой борьбы с апартеидом в ЮАР – но только не судьбу собственного народа. Как все было, в общем и целом, сформулировано Карамзиным и Ключевским в соответствии с заказами императорской семьи, так оно и осталось.
«… публиковались статьи Г.П. Смирновой, в руках которой находился огромный керамический материал, свидетельствующий о заселении Новгорода и Северо-Запада Руси балтийскими славянами» [15].
Необходимо особо отметить, что уже к середине шестидесятых годов двадцатого века отечественные исследователи обладали вполне достаточной информацией для выделения в особую научную область комплекса проблем, связанных с генезисом общности ильменских словен на южно-балтийских землях.
«Выявленная в Новгороде керамика поморского облика имеется также на других поселениях, где обычно ищут следы викингов, в частности, в Ладоге и даже в Гнездово. В.Д. Белецкий еще в 1965 г. обратил внимание на керамику поморского типа в древнейших слоях Пскова. С.В. Белецкий отметил западнославянские параллели для сосудов с налепными валиками (у донной части), которые найдены в Изборске, Пскове и многих других городах северо-запада Руси» [16].
Материальная культура северных групп восточных славян обретает свое логическое начало. Учитывая вышесказанное можно бесспорно утверждать, что восточнославянская культура не являлась результатом какого-либо заимствования, а есть продукт длительного самостоятельного эволюционного развития. Ее артефакты распространялись вместе с ее носителями и оседали на новых территориях вместе с людьми, ее создавшими. Параллели просматриваются предельно четко.
«Объяснить появление биконических и реберчатых сосудов на ранних славянских памятниках Приильменья можно только предположением о происхождении новгородских славян с запада, из Венедской земли» [17].
Безусловно, некоторая часть археологических находок, обнаруженных на северо-западных землях «Киевской Руси» и относящихся к интересующему нас периоду, не всегда являются свидетельствами какой-либо целенаправленной миграции. Большое количество подобных артефактов, безусловно, объясняется наличием древних и хорошо налаженных торговых связей между западнославянскими регионами и землями Волховского бассейна и всего Великого Волжского пути. Торговля предшествовала миграции и зародилась задолго до начала процессов, связанных с перемещением значительных масс славянского населения на северо-восток.
Фактически при тщательном анализе любой сферы хозяйственной деятельности ильменских словен мы сразу обнаружим сходство с технологиями, использовавшимися ранее в Полабском регионе. Это касается и такой важной области, какой для того времени являлась судостроительная деятельность.
«… на территорию Новгородской земли были привнесены уже готовые судостроительные технологии. Детали как однодревных, так и дощатых судов известны в археологических материалах с середины VIII в., со времени зарождения и распространения сопочной погребальной обрядности» [18].
Дело в том, что организация судостроительного производства, это отличительная черта не только скандинавов, но и жителей Южной Балтики. Предположительно, и у тех, и у других на начальном этапе были общие учителя, знаменитые мореходы раннего средневековья – фризы. Однако в дальнейшем судостроительные техники этих двух народов стали заметно различаться. Скандинавы более были ориентированы на морские экспедиции в западном направлении, в то время как западные славяне сосредоточили свое внимание на проникновение в районы Великого Волжского пути.
«… термин "лодья" является западнославянским, происходящим вероятно из района междуречья Эльбы и Одера. К VIII веку, когда у балтийских славян фиксируется употребление термина "lodja", западные славяне уже освоили технику строительства кораблей с килем, пригодных для плаванья в открытом море» [19].
Весьма показательно, что даже в сфере сельскохозяйственного производства историку Молчановой удалось выявить признаки такого же заимствования технологий ильменскими словенами у жителей Южной Балтики.
«Особого внимания заслуживают палеоботанические исследования, проведенные в последние годы в Новгороде, Городище и Поозерье учеными из Кильского университета. Результаты этих работ показали, что набор злаковых культур, распространенных в Новгородской земле в IX–XI вв., был аналогичен ассортименту злаков, культивировавшихся в славянских памятниках южной Балтики (Ольденбург») [20].
Возвращаясь к наблюдениям профессора Кузьмина, хотелось обратить внимание еще на некоторые его замечания. В самом центре современной России лежит Валдайская возвышенность. Рядом располагаются несколько достаточно известных водоемов, питающих истоки целого ряда значимых рек Восточно-Европейской равнины. Этот район играл существенную роль в период функционирования Великого Волжского пути. Одно из самых известных озер данного региона носит название «Селигер». Название широко известно и воспринимается как само собой разумеющееся. Но звучит оно совершенно чуждо современному русскому языку, да и любому из славянских наречий. Откуда у водоема, лежащего практически на основном направлении Великого Волжского пути, появилось такое наименование? Как всегда достаточно убедительным выглядит ответ на этот вопрос профессора Кузьмина:
«Так, например, знаменитому озеру Селигер находится малоизвестная параллель на острове Рюген (озеро Selliger)» [21].
Несколько менее обоснованной, но все же вполне имеющей право на существование, выглядит другая гипотеза этого историка:
«Город Ростов, название которого не объясняется ни из славянских, ни из угро-финских языков, может быть сопоставлен с поселением Radestow "в Старградском округе"» [22].
Безусловно, самым известным совпадением среди всех географических названий этих двух территорий является название самого озера Ильмень. (др.-рус. Илмерь). Само значение слова «Ильмень» – это мелководное озеро с берегами, заросшими тростником и камышами, образовавшееся из рукава реки или старого русла. Невдалеке от Гамбурга рядом с регионом тогдашнего проживания вендов протекает небольшая река, левый приток Эльбы, с названием Альте Ильменау.
«Вероятно, это – приток Эльбы в районе нынешнего Гамбурга, который и сегодня носит имя Ильменау» [23].
А в самом центре нынешней ФРГ, на полпути от Лейпцига до Франкфурта-на-Майне находится городок Ильменау. Он расположен как раз на той самой территории, где ранее, до германского завоевания, проживали западные славяне. Надо отметить, что корень «Илм» достаточно широко распространен в названиях гидронимов, расположенных на нынешней территории северной Германии.
«… необычная для русского Северо-Запада форма гидронима "Илмер", отличная от зафиксированной поздними новгородскими летописями ("Ильмень"), замечание Н.Т. Беляева о том, что Зейдерзее на территории древней Фризии до своего превращения в морской залив носил название "Илмер", а также указание СА. Гедеонова со ссылкой на хронику епископов Мерзебургских, что "Ильменью называлась одна из рек, протекавших по вендской земле"» [24].
О множестве выявленных совпадений между двумя этими культурами можно говорить еще очень много. Можно вспомнить, что еще Татищев в своем бессмертном труде сообщил о тождестве городских гербов Мекленбурга и Новгорода-на-Волхове [25].
Библиографические ссылки:
Кузьмин А.Г. Начало Руси. Тайны рождения русского народа. М., 2003.
Херрман Й. Ободриты, лютичи, руяне. Славяне и скандинавы: пер. с нем. /общ. ред. Е.А. Мельниковой. М.: Прогресс, 1986. 416 с.
Цветков С.Э. Вендский сокол // Наука и жизнь. 2011. № 12. С. 68–75.
Зеленин Д.К. О происхождении северновеликорусов Великого Новгорода // Институт языкознания: Доклады и сообщения. VI. М., 1954.
Там же.
Молчанова А.А. Этногенез славянского населения Северо-Запада Руси. Истоки миграций раннего средневековья. СПб.: Алетейя, 2021.
Там же.
Там же.
Там же.
Там же.
Там же.
Там же.
Там же.
Кузьмин А.Г. Указ. соч.
Там же.
Там же.
Там же.
Молчанова А.А. Указ. соч.
Там же.
Там же.
Кузьмин А.Г. Указ. Соч.
Там же.
Цветков С.Э. Начало русской истории. С древнейших времен до княжения Олега. М.: Центрполиграф, 2016. 432 с.
Никитин A.Л. Основания русской истории: Мифологемы и факты. М.: «АГРАФ», 2001.
Татищев В.Н. Собрание сочинений. История Российская. Часть I. М.: Научно-издательский центр «Ладомир», 1994.
Представляют также большой интерес некоторые совпадения в религиозных представлениях жителей южного и северо-восточного побережья Балтийского моря.
«… большая степень сближения мифологических и религиозных представлений славянского населения побережья Балтики и Северо-Запада Руси может стать одним из ярких аргументов в пользу их генетического родства» [1].
В реальности сам факт сближения мифологических и религиозных представлений у двух различных групп населения далеко не всегда говорит о каком-либо родстве этих групп. Примеров тому множество. Древнегерманская мифология имеет сходные мифологические мотивы с библейскими сюжетами. Древнегреческие басни сюжетно совпадают с индийскими сказками. Эфиопы исповедуют ту же форму христианства, что и русские. Калмыки так же исповедуют буддизм, как и жители Таиланда.
Дело несколько в другом. Гораздо важнее выявить не сходство религиозно-мифологических представлений, а отсутствие значимых различий между религиозными представлениями и практиками различных групп населения, которые сравниваются. Обращает на себя внимание не столько сходство в культе идентичных божеств, сколько сходство в технологиях изображения объектов этого культа. Это, безусловно, является определяющим фактором в поиске сходных элементов религиозной сферы обеих сообществ.
«Идолы балтийских славян часто изображались многоголовыми и многоликими, что, кроме славянской, находит параллели и в других языческих индоевропейских традициях – индийской, кельтской, греческой» [2].
В процессе углубления в данную тематику неизбежно возникают дополнительные вопросы к нашему основному источнику – ПВЛ. Здесь, в частности, мы говорим об эпизоде, повествующем о принудительной имплементации культа Перуна в Новгороде-на-Волхове.
«Володимир же посади Добрыню, уя своего, в Новегороде. И пришед Добрыня Новугороду, постави Перуна кумира над рекою Волховом, и жряхуть ему людьено угородьстии акы богу» [3].
Совершенно ясно, что ничего подобного в Волховском регионе произойти не могло. Вне всякого сомнения, миграцию на берега Волхова осуществляли племена, которые по своим религиозным представлениям уже, и притом длительное время, являлись последовательными приверженцами культа Перуна как безусловного главы местного пантеона. Культ Перуна был у них не просто хорошо развит, а являлся основополагающим. В Южной Балтике традиции поклонения этому божеству имели очень глубокие корни.
«По своему происхождению подавляющее большинство представленных в берестяных грамотах личных имен относится к двум основным классам: дохристианские славянские имена (и их модификации) и христианские имена (и их модификации). С морфологической точки зрения существенно прежде всего деление на полные имена (не подвергавшиеся усечению) и имена с усечением, т. е. такие, где основа (или ее часть, стоящая перед суффиксами), получена путем сокращения какой-то более длинной основы» [4].
Достаточно резкие изменения в именослове как раз свидетельствуют о начале распространения христианства на Волховских берегах. Постепенно происходит смена именослова с языческого на христианский. Начинается «падение власти Перуна» в этих местах. Но сам по себе процесс искоренения язычества в Северо-Западной Руси растянулся не на одну сотню лет [5].
«Имя собственно Перуна также было известно балтийским славянам и сохранилось, как в топонимах, так и в записанном в XVIII веке у дравенополабов на Эльбе названии четверга – Перундан. Скорее всего именно имя Перуна скрывается и под записанным Гельмольдом именем бога Проне или Прове, которому была посвящена дубовая роща возле Старигарда в Вагрии» [6].
Перун выступает верховным божеством у большинства народов Южной Балтики. Культ Перуна был достаточно широко распространен и считается одним из древнейших. Следы поклонения Перуну отмечаются на значительных пространствах Европы, включая весь Балканский полуостров и отдельные районы Анатолии.
«По описаниям Гельмольда, Прове была посвящена дубовая роща, а дуб известен у прочих славян в связи с культом Перуна. Также на связь с Перуном указывает и само имя Прове, в некоторых из рукописей Гельмольда записанное как Проне (Helmold, S. 102), что с учётом местных диалектов и немецкой передачи вполне соответствует восточнославянскому "Перун". К примеру, название одной из современных деревень в Вагрии сейчас звучит как Пронсторф (нем. Pronstorf – "деревня Прона"), а первое её упоминание в 1199 году звучало как "Пероне" (Perone). Другая деревня, сейчас называющаяся Прон (Prohn), находится возле Штральзунда, также впервые упоминается в 1302 году как Перун (Perun). Оба примера наглядно показывают, что изначальное славянское Перун в записываемой немцами на латыни топонимике со временем переходило в Прон. Впрочем, такой переход мог быть связан и не с немецким искажением, а с особенностями самих местных славянских диалектов. Так, в единственном сохранившемся из языков северно-лехитской группы кашубском языке известен некий "злой дух Парон". В кашубских магических формулах-заклинаниях он также известен в близких к "Пероне/Пароне" формам (alaper?nove! alataronove! alapor?nove!) (Popowska-Taborska 1998, S. 37–39)» [7].
Конечно, основные свидетельства поклонения Перуну на землях Киевской Руси содержатся в ПВЛ. Там же упоминается Даждьбог, также известный у западных славян, и Велес. Йоахим Херман в свое время находил соответствие между Перуном у славян и германским тором.
«У восточных славян и балтов скандинавскому Тору соответствовал Перун, Перкунас, великий громовержец» [8].
Нам представляется такое сравнение не слишком точным. Прежде всего, Перун выступает в роли верховного божества, некой «мировой мудрости», а Тор это в первую очередь воин, защитник, в некотором смысле «служба безопасности». С нашей точки зрения, основное сходство этих двух персонажей заключается лишь в том, что оба они выступают в роли громовержцев.
Еще одним безусловно значимым членом славянского пантеона, культ которого был широко распространен в обоих регионах, являлся бог скота и леса – Велес.
«Велеса нередко сравнивали с Паном, козлоногим сыном Гермеса, богом дикой Природы» [9].
В текстах договоров между Русью и Византией часть русских людей клянется соблюдать договоры своим оружием, а также именами Перуна и Велеса. Упоминаний иных божеств в текстах договоров не имелось.
«И у восточных, и у западных славян существовал культ бога скота и богатства Волоса (Белеса)» [10].
Следующий, не менее известный в обоих краях персонаж, это глубоко почитаемый покровитель земледельцев Ярило. Он же был популярен в Южной Балтике под именем Яровит.
«В имени бога Яровита, ответственного за всходы растений и войну, храмы которого находился в лютичских городах Вологоще и Гавельберге, нетрудно увидеть близость с восточнославянским Ярилой, также связанным с плодородием и "яростью"» [11].
Помимо этого, стоит отметить и следующую параллель: «Прямые параллели с восточнославянским Сварогом-"Гефестом" и Сварожичем-огнем находятся и в имени бога Сварожича, почитавшегося в городе Редегосте» [12].
Историк Молчанова отметила еще одну деталь, свидетельствующую о сходстве духовного мира ильменских словен и населением Южной Балтики.
«Письменные источники фиксируют почитание камня у поморских славян и в Новгородской земле» [13].
Задача данного раздела настоящего исследования заключается в поиске и изложении наиболее бесспорных фактов, которые могли бы подтвердить правильность нашей основной концепции. Данная концепция заключается в следующих утверждениях:
– государственные институты на Северо-Западе Руси были созданы мигрантами с запада при активном вовлечении в данный процесс автохтонного населения;
– автохтонное население данного региона являлось этнически неоднородным, однако славянский компонент здесь присутствовал в крайне незначительном количестве, вплоть до начала Великой Балтийской миграции;
– вновь прибывшее население, которое и оказалось способным создать государственные институты в Волховско-Ильменским регионе, являлось мигрантами из района Южной Балтики; этнически данные мигранты являлись западными славянами; в результате созданная мигрантами на северо-западе Руси государственная система являлась идентичной системе социального обустройства в Южной Балтике.
С целью осуществления поставленных нами задач мы продолжим наш сравнительный анализ и рассмотрим следующие этносоциальные особенности:
– особенности социального устройства;
– особенности языкового развития;
– антропологические особенности.
Библиографические ссылки:
Молчанова А.А. Этногенез славянского населения Северо-Запада Руси. Истоки миграций раннего средневековья. СПб.: Алетейя, 2021.
Пауль А. Балтийские славяне: от Рерика до Старигарда. М.: Книжный мир, 2016.
Повесть временных лет / подгот. текста, пер., ст. и коммент. Д.С. Лихачева / под ред. В. П. Адриановой-Перетц. СПб.: Наука, 1999.
Зализняк А.А. Древненовгородский диалект. М, 2004. 872 с.
Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X–XVI веках. Династическая история сквозь призму антропонимики. М, 2006.
Пауль А. Указ. соч.
Там же.
Херрман Й. Ободриты, лютичи, руяне. Славяне и скандинавы: пер. с нем. /общ. ред. Е.А. Мельниковой. М.: Прогресс, 1986. 416 с.
Гаврилов Д., Ермаков С. Боги славянского и русского язычества. Общие представления. М.: Ганга, 2009.
Херрман Й. Указ. соч.
Пауль А. Указ. соч.
Там же.
Молчанова А.А. Указ. соч.
4.5. Социально-административное устройство
Система общественного устройства Ильменских земель также идентична западнославянским землям и имеет очень мало общего с другими территориями, традиционно относимыми к Древнерусскому государству. В Полабье такая система городской организации, с определенными изменениями, распространяется в ганзейских городах. На территории всей Балтики немецкая «Ганза» берет торговлю в свои руки.
«Выделяется Новгород и преобладанием духовной власти над светской. Князья и их посадники в свое время не смогли преодолеть влияния жречества, а позднее над теми и другими возвышается архиепископ» [1].
Своеобразие системы государственного управления, которая сложилась в Новгороде-на-Волхове с первых лет его основания, заключается не столько в приоритете духовной власти над светской, сколько в приоритете гражданской власти над властью военной, то есть княжеской. Власть религиозных лидеров в данном случае нам представляется более правильным рассматривать как часть именно гражданской власти наряду, безусловно, с властью народного собрания.
Напрашивается интересная аналогия с принципом разделения властей по Монтескье, где народное вече – это власть законодательная, князья с дружиной – власть исполнительная, а волхвы – это власть судебная. Причина такой специфики кроется, по нашему мнению, в истории возникновения Новгорода-на-Волхове не в результате последствий какого-либо военного действия, а изначально сформировавшегося как торговый центр. В этом аспекте ильменские словене в очередной раз выступают последовательными блюстителями традиций своих южно-балтийских предков.
«… на Рюгене главенствующую роль занимало жречество, при одновременном выделении очень высокого титула местных правителей» [2].
Нигде более в восточнославянском мире не существовало такой системы административного устройства, как в Новгороде-на-Волхове. Традиции «найма» князя вместе с дружиной также были принесены из Южной Балтики.
«Заселение новгородских земель и формирование на них единой административной системы "пятин" шло из земель западных (поморских) славян при активном участии торговых городов, привыкших рассматривать князя с его дружиной всего лишь как исполнительный придаток власти. Новгородская вечевая республика складывалась и развивалась по образцу западнославянских, а затем северогерманских вольных городов» [3].
На самом деле городские поселения, организованные по аналогичному принципу, как правило, возникают в местах интенсивной коммерческой деятельности, о чем свидетельствует зависимость войска вместе с князем от жалования, которое они получают от городской элиты. Наличие же «концов» или же «пятин», говорит о полиэтничности такого муниципального образования, что опять же характерно именно для торговых центров.
«Вечевые традиции Новгорода и Пскова, схема наследования княжеской власти (к старшему в роду), социально-политические отношения Новгорода и его округи возникли не вдруг, не за полтора-два столетия. Процессы формирования властных структур в условиях постоянного притока нового населения, в условиях этнических контактов с автохтонным населением, не могли за столь короткое время привести к формированию столь развитых структур, какие мы можем наблюдать по древнерусским письменным источникам. Только изначально высоким уровнем развития пришлого населения, которое привнесло на северо-западные древнерусские земли свои традиции и культуру, можно объяснить этот факт» [4].
Жизнь, подчиненная интересам коммерции, автоматически приводит к принятию коллективных, оптимальных и взаимовыгодных решений для большинства. В противном случае, если во главе управления торгового поселения будет существовать система, не способная вырабатывать такого рода решения, поселение перестанет существовать как социальный субъект.
«Решение необходимого дела обсуждается на общем собрании, после чего все должны дать согласие на приведение его в исполнение. Если же кто-нибудь из селян противится принятому решению, его бьют палками» [5].
Понятие «концов» существовало во многих восточнославянских городах, не исключая Киев-на-Днепре. Но только на берегах Волхова данная модель социальной организации проявилась в наиболее классическом варианте. «Кончанская» система городского самоуправления Новгорода-на-Волхове по своей организации совершенно типична для организации городской жизни в торговых городах севера Европы. Наибольшее сходство просматривается при сравнении с административно-территориальным устройством Щецина.
«Аналоги новгородским концам, четыре "контины" в Щецине упоминаются в анонимном, так называемом "Прюфенингском житии" Оттона Бамбергско» [6].
Судя по всему, именно социальная модель городского устройства, наиболее характерная для вильцев-лютичей, послужила основой социальной организации для Новгорода-на-Волхове.
«Рассматривая вопрос о новгородском вече и его кончанской организации, стоит снова обратиться к высказыванию Титмара Мерзебургского о вечевом устройстве вильцев: "Всеми ими, называемыми общим именем лютичей, не управляет какой-то один правитель".
В начале первой половины IX в. княжеская власть у вильцев из выборной превратилась в наследственную, деятельность верховного князя находилась под контролем народного собрания (веча), с которым считался даже франкский король: "Всеми ими, называемыми общим именем лютичей, не управляет какой-то один правитель. Решение необходимого дела обсуждается на общем собрании, после чего все должны дать согласие на приведение его в исполнение"» [7].
Библиографические ссылки:
Кузьмин А.Г. Падение Перуна. М.: «Молодая гвардия», 1988.
Пауль А. Балтийские славяне: от Рерика до Старигарда. М.: Книжный мир, 2016.
Никитин A.Л. Основания русской истории: Мифологемы и факты. М.: «АГРАФ», 2001.
Молчанова А.А. Этногенез славянского населения Северо-Запада Руси. Истоки миграций раннего средневековья. СПб.: Алетейя, 2021.
Там же.
Там же.
Там же.
Многочисленные особенности, казалось бы, вполне традиционной русской речи, широко распространенные в Новгородской и Псковской областях, с определенного времени вызывают немалое любопытство у научной общественности. Это неизбежно ведет к значительному количеству исследований данной филологической аномалии и, как следствие, созданию различных теоретических моделей, способных дать объяснение этому феномену.
Совершенно естественным нам кажется тот факт, что Псков и Новгород-на-Волхове – это самые «классические» земли Руси, откуда, согласно традиционным представлениям, произошла вся Русская цивилизация. И вдруг выясняется, что эти земли сохранили значительное количество языковых отличий, совершенно несвойственных говорам жителей остальных территорий Древнерусского государства. Вне зависимости от причин, породивших это явление, сам факт наличия таких особенностей является доказательством периферийности Ильменских земель по отношению к прочим территориям Киевской Руси. В случае если бы все государство – Киевская Русь – начало свое формирование из Новгорода-на-Волхове, грамматические формы, используемые в Ильменских землях, неизбежно распространились по остальным территориям государства.
Диалектные особенности Пскова и Новгорода-на-Волхове – факт давно установленный и не вызывает возражений у исследователей. К характерным особенностям северо-западных диалектов относится, например:
«смешение звуков ч и у, ш и с, ж и з» [1].
Существуют две основные точки зрения, объясняющие обособление языковых диалектов в землях Новгорода-на-Волхове и Пскова. В соответствии с одной из основных теорий, древненовгородские диалектные особенности могли сложиться в рамках восточнославянской языковой общности – древненовгородский ареал стоит рассматривать как отдаленную периферию правосточнославянского ареала, в которой формировались инновации и сохранялись праславянские архаизмы, получавшие в древненовгородском регионе своеобразное развитие.
«… древненовгородский диалект может пониматься как в широком (вся Новгородская земля), так и в узком смысле этого слова» [2].
Однако необходимо отметить, что даже исследователи – сторонники этих взглядов отмечают, что архаичная новгородская топонимия и лексико-статистические данные древненовгородского диалекта показывают очевидное тяготение к западнославянским корням [3]. Согласно гипотезе, с которой согласно большинство исследователей, северо-западный диалект восточнославянского языка сформировался при тесных языковых контактах с лехитскими и серболужицкими языками. Проблема генезиса древненовгородского диалекта тесно связана с вопросом переселения предков новгородцев в Волховский регион.
«… некоторые характерные черты древнеполабского. Такими чертами являются: сохранение носовых гласных о и е (прасл. *dobъ, рус. "дуб") ? древнеполаб. "Damerow" (топоним); частичный переход праславянского е в а (прасл. *strela, рус. "стрела") ? древнеполаб. "Stratow" (топоним); переход праславянского tort в tart (прасл. gord, рус. "город") ? древнеполаб. "Gard", "Gartz" (топоним) – в схемах tort и tart вместо t может стоять любая согласная; сохранение мягких t и d, без перехода в ts', dz' (прасл. *techa, рус. "утеха, радость") ? древнепол. "Techin" (топоним) (Eichler/Witkowski 1985)» [4].
В.В. Седов считает археологическую культуру псковских длинных курганов результатом жизнедеятельности культурно-племенной группы кривичей, которых он однозначно определяет как группу славян. Данная группа в V–VII веках расселилась в бассейнах рек, связанных с Псковским озером. Академик считал псковский диалект ответвлением от новгородского, что с нашей точки зрения совершенно неверно в силу того факта, что псковский диалект изначально имел совершенно иной генезис. По мнению Седова, данная группа племен двигалась с территории Южной Балтики через территории Мазурско-Неманских болот в Псковско-Ильменский регион [5].
Нам представляется крайне маловероятным реальное движение славянских племен через предложенный академиком регион Мазурско-Неманских болот в силу того, что еще к XIII веку в данной местности почти не наблюдается славянское население, и, соответственно, отсутствуют как археологические, так и этнические следы славянского присутствия в этих землях. Также целесообразно отметить, что данный регион вообще-то изобиловал трудностями для транзитного прохода в интересующий нас период, трудностями, прежде всего, природного характера.
Соответственно, популяция населения, сформировавшаяся вокруг Пскова и Чудского озера, имела иное происхождение по отношению к ильменским словенам и появилась в интересующем нас регионе значительно раньше и совершенно при других обстоятельствах.
«… версия подкрепляется археологическими данными, согласно которым Псков, как собственно город, сложился к VIII веку» [6].
Определенная схожесть псковского и новгородского говоров, в нашем представлении, есть результат длительного взаимодействия двух изначально совершенно разных диалектов, если не сказать, языков. Вообще, генезис народа кривичей, как и пути их миграций, есть совершенно отдельная тема по отношению к тем вопросам, которые мы рассматриваем в данный момент. В чем можно согласиться с академиком Седовым, так это только с тем, что кривичи появились в этих местах задолго до ильменских словен. Также надо отметить, что вопрос расселения кривичей в рассматриваемых нами районах не имеет ровным счетом никакого отношения к миграции западнославянского населения вдоль Великого Волжского пути.
«Интересная особенность: топонимы на -гост/-гощ в Псковской и Новгородской землях зафиксировались только там, где в последствии длинные курганы соседствовали с сопками. В местах, где археологические памятники данных культур встречаются по отдельности, эти гидронимы отсутствуют» [7].
Часть славянского населения Ильменского региона являлась потомками той волны миграции, для которой характерна культура сопок VIII–X веков. Новые переселенцы, давшие начало племенному объединению ильменских словен, имеющих западнославянское происхождение, заняли восточную и северную часть Ильменского бассейна. Конечно, в их состав влилось огромное количество представителей местных этнических групп, что в значительной мере повлияло на формирование местного диалекта.
«… украшения из северозападной части Новгорода, обращенной к Водской пятине, свидетельствуют о том, что здесь жило довольно много женщин финно-угорского происхождения» [8].
Данное обстоятельство во многом объясняется тем, что было два конкурирующих отрезка Великого Волжского пути: один через Нарву на Псков и далее по суше в озеро Ильмень, другой через Неву, Ладогу и Волхов, тоже в озеро Ильмень. Различное происхождение этих двух народностей совершенно естественным путем обусловило языковое разделение на псковские говоры в западной и юго-западной частях ареала и новгородские говоры в области расселения словен ильменских. Однако В.В. Седов напрямую связывает все древнерусские диалекты с единым источником происхождения, разделившимся, впоследствии на различные группы [9]. С этой точкой зрения мы согласиться категорически не можем, в силу следующего обстоятельства:
«лингвисты установили, что знаменитый "цокающий" новгородский диалект явился раньше восточнославянского языка» [10].
Конечно, возможно предположить, что в процессе своей миграции на северо-восток балтийские славяне перенесли свой вариант славянского языка на вновь заселяемые земли в совершенно нетронутом виде. Тогда именно этим можно объяснить его архаичность. Однако такое практически невероятно. В любом миграционном процессе язык претерпевает значительные изменения в силу целого ряда факторов. Другой причиной, способной объяснить, в результате чего новгородский диалект появился ранее, чем сформировался общий восточнославянский диалект, может быть только то, что миграция балтийских славян на берега Волхова имела место ранее того времени, когда начались миграции центральноевропейских славян на берега Припяти и Днепра, то есть в период, когда процесс второй палатализации для общеславянского языка еще не наступил. Впрочем, такое могло иметь место не позднее, чем в VIII веке или чуть ранее.
Такая постановка вопроса предполагает наличие не одной, а двух слабо связанных между собой волн миграции из Южной Балтики на Волхов по разным причинам и в разное время. Но это уже совершенно отдельная тема, для раскрытия которой потребовалось бы отдельное обширное исследование. В любом случае, столь сильно проявившееся своеобразие языковых особенностей жителей Северо-Западной Руси однозначно доказывает гипотезу, согласно которой, славянское население этих территорий имеет происхождение, отличное от остальных восточных славян.
«Языковеды, в свою очередь, отмечают некоторые особенности новгородского и псковского диалектов, не встречаемые у других восточнославянских племен, но находящие параллели в славянских наречиях южного побережья Балтики» [11].
Все остальные восточнославянские наречия, за исключением диалекта кривичей, образовались на основе классического словенского языка, принесенного на восток беженцами из Великой Моравии, а также на основе церковно-славянского языка, во многом впитавшего в себя болгарские и македонские компоненты. По мнению крупного современного историка, профессора Антона Горского, рассматриваемая нами проблема выглядит следующим образом:
«Новейшие лингвистические данные показывают, что, с одной стороны, древненовгородский диалект имеет сходные черты с южнославянскими (в первую очередь – словенским) языками, с другой – ряд особенностей связывает его с языками западнославянскими (лехитскими в первую очередь)» [12].
«Южнославянская», основанная на болгаро-моравском церковном языке примесь пришла в новгородский говор уже во времена вхождения данных территорий в состав единого Древнерусского государства и утверждения православия в регионе. Распространение православия способствовало глубокому внедрению элементов церковнославянского языка в обыденную жизнь местного населения. Что же касается определенной общности древненовгородского диалекта с западнославянскими языками, то объяснить это явление иначе, чем фактом южно-балтийского происхождения носителей этого диалекта, не представляется возможным.
«Результаты анализа берестяных грамот, предпринятого А.А. Зализняком, показали, что еще в XI–XII вв. в наиболее очевидном виде существовал особый древненовгородский диалект, который более чем по 20 признакам отличался от диалекта южной группы восточного славянства: "В целом древненовгородский диалект предстает как сильно обособленный славянский диалект, отличия которого от других восточнославянских диалектов в части случаев восходит к праславянской эпохе. Ряд изоглосс... связывают его с западнославянскими (особенно с севернолехитскими) и/или с южнославянскими (особенно со словенским)"» [13].
Можно по-разному интерпретировать результаты исследований Андрея Зализняка, однако для этого необходимо быть лингвистом. Мы же со своей стороны ограничимся главным для нас и совершенно бесспорным выводом академика: новгородский и псковский диалекты великорусского языка имели свою собственную эволюцию, никак не связанную с остальным массивом славянских наречий, распространившихся по Восточно-Европейской равнине.
«Отсутствие эффекта второй палатализации отличает древний новг.-пск. диалект не только от остальных восточнославянских, но и от всех прочих славянских вообще» [14].
Библиографические ссылки:
Цветков С.Э. Начало русской истории. С древнейших времен до княжения Олега.
Молчанова А.А. Этногенез славянского населения Северо-Запада Руси. Истоки миграций раннего средневековья. СПб.: Алетейя, 2021.
Шустер-Шевц Х. К вопросу о так называемых праславянских архаизмах в древненовгородском диалекте русского языка // Вопросы языкознания. 1998. № 6. Стр. 3–10.
Пауль А. Балтийские славяне: от Рерика до Старигарда. М.: Книжный мир, 2016.
Седов В.В. Глава VIII. Освоение славянами восточноевропейской равнины // Восточные славяне. Антропология и этническая история / сост. Т.И. Алексеева. М.: Научный мир, 2002.
Королёв А.С. Загадки первых русских князей. М.: Вече, 2002.
Молчанова А.А. Указ. соч.
Рыбаков Б.А. Культура средневекового Новгорода. Славяне и скандинавы / пер. с нем. / общ. ред. Е. А. Мельниковой. М.: Прогресс, 1986. 416 с.
Седов В.В. Глава VIII. Освоение славянами восточноевропейской равнины // Восточные славяне. Антропология и этническая история / сост. Т.И. Алексеева. М.: Научный мир, 2002.
Галкина Е.С. Тайны Русского каганата. М.: Вече, 2002.
Цветков С.Э. Начало русской истории. С древнейших времен до княжения Олега.
Горский А.А. Русь: от славянского расселения до Московского царства. М, 2007.
Молчанова А.А. Указ. соч.
Зализняк А.А. Древненовгородский диалект. М, 2004. 872 с.
В действительности, уже достаточно давно специалисты пытались обратить внимание научной общественности на отдельную группу специфических фактов, выявленных в ходе антропологических изысканий. Мы говорим о многочисленных фактах выявления родственных связей населения Ильменского региона с населением Южной Балтики. Однако идеологическая обстановка в годы так называемого «застоя», давала мало возможностей для интерпретации новых знаний и возможной корректировки исторической теории. В те годы в научной среде господствовала концепция автохтонности восточного славянства. Часто эта теория воспринималась как неотъемлемая часть государственной идеологии, в связи с чем любые иные взгляды на данный вопрос пресекались на официальном уровне.
«Обследование населения Псковского обозерья, проведенное в 1976 г. сотрудниками Института этнографии Ю.Д. Беневоленской и Г.М. Давыдовой, выявило его принадлежность к западно-балтскому антропологическому типу, который «наиболее распространен у населения южного побережья Балтийского моря и островов от Шлезвиг-Гольштейна до Восточной Прибалтики и, как показывают наши материалы, еще далее к востоку, на Псковском побережье» [1].
С наступлением периода относительной свободы исторической науки от идеологических ограничений, помимо всплеска неонорманизма, открылся путь к другим новым идеям, основанным на данных объективных исследований. Резко увеличилось количество исследований и публикаций, посвященных вопросу генезиса ильменских словен. Такие авторитеты в исторической науке, как академик Седов, на основании накопившихся результатов исследований сочли возможным выступить в поддержку прежде всего биологического родства славянских поселенцев на берегах Волхова и жителей Южной Балтики.
«...Узколицые суббрахикефалы Новгородской земли обнаруживают ближайшие аналогии среди краниологических материалов балтийских славян. Так, черепа ободритов... также суббрахикефальны и узколицы. Расхождения незначительны: например, черепной указатель у ободритов составляет 76,6, у новгородских словен – 77,2; а скуловой диаметр соответственно – 132,2 и 132,1. Весьма близки они и по другим показателям... Все эти данные свидетельствуют о том, что славяне, осевшие в Ильменском регионе, имеют не днепровское, а западное происхождение» [2].
Спорить с вышеприведенными фактами практически невозможно. Выдающийся отечественный антрополог, академик Алексеева в своих трудах привела многочисленные доказательства южно-балтийского происхождения новгородцев.
«В 1995 г. антрополог Н.Н. Гончарова показала генетические связи новгородских словен с балтийскими славянами, а ее учитель Т.Н. Алексеева в 1999 г. увидела в них исключительно "переселенцев с южного побережья Балтийского моря, впоследствии смешавшихся уже на новой территории их обитания с финно-угорским населением Приильменья"» [3].
Впрочем, стоит отметить, что антрополог Алексеева еще в начале семидесятых годов двадцатого века отстаивала аналогичную точку зрения. Однако самые познавательные труды, доказывающие происхождение ильменских словен от западных славян, были ей опубликованы в самом начале XXI века. В этом плане также крайне интересными представляются гораздо более ранние наблюдения другого классика советской антропологии, Г.Ф. Дебеца, который в своем всеобъемлющем труде «Палеоантропология СССР» также уделил внимание интересующему нас вопросу. Автор выделил определенные антропологические особенности в доступном на тот момент материале. На этом основании уже тогда был сделан вывод об отличительных чертах ильменских словен в сравнении с иным восточнославянским населением. Безусловно, это стало серьезным шагом вперед в изучении истории восточного славянства.
«Процесс брахикефализации у новгородцев происходит значительно раньше, чем у вятичей, дреговичей или радимичей» [4].
Тогда же исследователем была отмечена значительная схожесть современных жителей Новгорода-на-Волхове с населением, проживавшем в данном регионе в начальный период славянской колонизации. Сегодня большинство специалистов сходится во мнении, что представители народности кривичей появились на северо-западе будущей Руси еще задолго до начала миграции в эти места славян из Южной Балтики. Также до сих пор остается не выясненной до конца этническая принадлежность кривичей. Все больше появляется фактов, подтверждающих гипотезу о балтском происхождении этого народа. А смена языка на славянский диалект, вероятно, произошла по мере включения земель кривичей в восточнославянское государство и утверждение христианства в их землях.
«Первый поток колонизации шел из Повисленья и связывается с псковскими кривичами, второй, более поздний, с южного побережья Балтийского моря, который на территории Восточной Европы дал начало словенам новгородским» [5].
Совершенно однозначно выявлено сходство псковских кривичей с их родственниками в регионе Вислы. Тем не менее, на данный момент достаточно трудно говорить о путях миграции кривичей и изначальной точки, откуда началось их расселение. Нам не представляется столь очевидным, что район Вислы являлся той областью, из которой кривичи распространились в район Пскова. Наиболее вероятным нам представляется, что имело место переселение из какого-то общего центра в двух направлениях: на Вислу и в Псковский регион. Дело в том, что регион проживания кривичей достаточно обширен и неоднократно менял свои границы в силу самых разных обстоятельств. Наши сомнения в непосредственной миграции из района Вислы в Псковский регион объясняются, прежде всего, природными особенностями территорий, лежащих между регионом Пскова и землями вокруг Вислы. Эти территории обладают столь суровыми природными особенностями, что в их условиях осуществление любых миграционных предприятий весьма затруднительно. Единственно возможной альтернативой могла быть в этих обстоятельствах миграция по водам Балтики. Однако это крайне маловероятно, учитывая временной период, когда такое событие могло произойти.
«… с полоцко-смоленской группировкой кривичей связывается культура псковских длинных курганов, а именно той ее части, носители которой отошли, по-видимому, на восток или северо-восток, под натиском населения культуры новгородских сопок» [6].
Действительно, если обратить внимание на карту расселения кривичей на русском северо-западе, мы увидим, как места расселения новгородцев как бы клином рассекают пространство, занятое кривичами.
«Судя по археологическим данным, хотя и нет бесспорных указаний на истоки словен новгородских, все же есть основание связывать их с балтийскими славянами» [7].
Нам кажется, что в своей работе историк Молчанова поставила окончательную точку в спорах сторонников различных взглядов на эту проблему:
«… данные краниологии позволяют предположить, что население севера Восточно-Европейской равнины формируется из носителей европеоидного антропологического комплекса, связанного с переселенцами южного побережья Балтики на Западе и центральных земель на востоке» [8].
Также целесообразно особо отметить, что, согласно мнению исследовательницы, скандинавский этнический элемент не оказал влияния на генофонд населения этих земель.
«… могильники Приладожья не дают подтверждения их скандинавского происхождения, так как население, оставившее эти могильники, в антропологическом отношении оценивается как славянское и финское» [9].
Данная глава посвящена, в числе прочего, изучению наличия возможных доказательств происхождения ильменских словен из региона Южной Балтики. Однако каково же было наше удивление, когда в процессе анализа научных трудов мы столкнулись с откровенно идеологически мотивированными подтасовками результатов в одном из исследований по … антропологии, непосредственно связанным с нашей тематикой.
С целью лишний раз показать, сколь глубоко способна проникать идеология в науку, мы представляем всеобщему вниманию последний раздел настоящей главы. Как выяснилось, «академики Фоменки» умудряются выступать и в точных дисциплинах. Возникает «Новая Антропология».
Библиографические ссылки:
Русское население Псковского обозерья // Полевые обследования Института этнографии. М., 1979. С. 187–188.
Седов В.В. Славяне в раннем средневековье. М., 1995. 245 с.
Грот Л.П. Путь норманизма: от фантазии к утопии. Исторический яд готицизма // Варяго-Русский вопрос в историографии / ред. В.В. Фомин. М.: Русская панорама, 2010.
Дебец Г.Ф. Палеоантропология СССР. М., 1948.
Алексеева Т.И. Глава IX. Антропологическая характеристика славян эпохи Средневековья в сравнительном освещении // Восточные славяне. Антропология и этническая история. М.: Научный мир, 2002.
Там же.
Там же.
Молчанова А.А. Этногенез славянского населения Северо-Запада Руси. Истоки миграций раннего средневековья. СПб.: Алетейя, 2021.
Там же.
4.8. Новая антропология или чудеса норманизма
Большое внимание теме генезиса ильменских словен уделила в своей работе антрополог Серафима Львовна Санкина. Ее научный труд выделяется, прежде всего, крайней оригинальностью интерпретации, в общем-то, уже широко известных фактов. Иногда выводы антрополога настолько парадоксальны, что создается впечатление, что автор творит в «свободном творческом полете своих мыслей», не ограничивая себя рамками здравого смысла. Самое удивительное, что эти построения делаются не в какой-нибудь сфере описательных наук, а конкретно в антропологии, науке точной, ясной, науке, требующей абсолютно конкретных выводов, науке, в которой любое допущение без соответствующей проверки измерительными исследованиями ничтожно. В своем исследовании Серафима Львовна пришла к следующим выводам:
«Не подтвердилось сходство антропологических комплексов, характерных для ранних новгородцев и славян балтийского побережья (ободритов и поморян). <…> Западные славяне в целом отличаются от новгородских более узкими и высокими орбитами и носом. <…> Тем не менее, уже упоминавшееся сходство населения Восточной Прибалтики и части восточных и западных славян может говорить о первоначальном единстве происхождения». (Здесь и далее – Санкина С. Л. Этническая история средневекового населения Новгородской земли по данным антропологии. С.-Пб., 2000.) [1].
Госпожа Санкина произвольно почему-то «не замечает» следов балтийских славян, к тому моменту, конечно, уже смешанных с местным субстратом, предлагая рассматривать их признаки как следствие «общего происхождения». Сходство определяется лишь общим генезисом, а другого быть не должно! Иначе теория опять летит в тартарары. Поэтому заключение Серафимы Львовны сводится к «не подтвердилось сходство».
Это просто «нобелевская премия»! Не происходили, потому что не должны, и больше у автора нет никаких аргументов. А тот факт, что выводы госпожи Санкиной в принципе противоречат выводам многочисленных предшествующих исследований, например академика Седова, исследовательницу просто не беспокоит. Не затрудняет госпожа Санкина себя и необходимостью провести сравнительный анализ с результатами предшественников и хоть каким-то образом пояснить возникшие расхождения, например, с выводами академика Т.И. Алексеевой:
«… ареал близких антропологических типов, принадлежащих к балтийскому морю, – балтийский. В него входят поляне (польские), висляне, ободриты, поморяне, словени новгородские, кривичи полоцкие, радимичи, дреговичи и, возможно, волыняне» [2].
На самом деле автор просто не осознает противоречий собственных утверждений с выводами того же В.В. Седова и В.П. Алексеева о родственности населения циркумбалтийского региона с частью восточных славян.
С.Л.Санкина:
«По данным краниологии принято выделять собственно славянский, финский и балтский компоненты [Алексеева, 1973; 1990; 1993]. Продолжая эту традицию, возможно, не будет преувеличением включить сюда и скандинавский компонент, по крайней мере, в отношении населения северо-западных и северных территорий» [3].
То есть автор даже не понимает, что традиция, сформированная трудами академика Алексеевой, как раз и состоит в том, что помимо трех перечисленных компонентов, прочие составляющие НЕ присутствуют.
Вероятно, такое издевательство над элементарным здравым смыслом со стороны Серафимы Львовны можно объяснить не недопониманием предмета исследования, а целенаправленным утверждением определенного идеологического постулата, несмотря на противоречие с конкретными фактами. Включим в состав населения скандинавов, потому как они должны там быть, а противоречия с предшественниками объявим без всякого на то основания продолжением их же традиций! Просто за гранью сознания, но это все во имя светлой идеи норманизма.
С.Л.Санкина:
«Исходя из имеющихся в нашем распоряжении данных, можно заключить, что в антропологии населения Приладожья и Русского Севера не отмечается воздействия германского комплекса, по крайней мере, столь явственного, как у славян Балтийского побережья» [4].
То есть окончательный вывод кандидата наук состоит в том, что у новгородцев нет следов воздействия германского комплекса. Но в этой же фразе автор умудряется заявить, что чуть-чуть, но все-таки есть. Как же без воздействия. Если скандинавы не воздействовали, то кто же тогда? Не могли же славяне сами!
Так отмечается или нет? Конкретного ответа в труде «антрополога» Санкиной мы не найдем. Тогда зачем все это писать? Скорее всего, она ведь провела исследования, а то, что нет результатов, притом совсем, кого это может волновать. Главное не результат, а публикация, выдержанная в правильном ключе. Тогда, глядишь, и в Европу позовут.
С.Л. Санкина:
«Сейчас невозможно установить, к какому этносу причисляло себя население, оставившее могильники Земляного городища Старой Ладоги и Куреванихи-2, на каком языке оно говорило. От ответа на этот вопрос в какой-то мере зависит решение включать или не включать осевших здесь скандинавов в состав древнерусской народности» [5].
Что значит: «включать или не включать» кого-то, неважно кого, в состав абсолютно любой народности? Если в состав народности можно включить, то, получается, из нее можно и исключить?
И более того, если бы эти люди говорили на турецком языке, как тогда, по мнению автора, стоит их включать в состав древнерусской народности? А как автор будет куда-то включать чернокожее население США, если оно говорит на английском? Это часть американской народности или нет? А если негр из США говорит не на английском, то включать уже не стоит?
Еще лучше дело обстоит с тем, к «какому этносу себя причисляло само население». Если я считаю себя готом, то я гот? И от этого что-то там зависит?
Ниже мы считаем правильным привести четыре базовых цитаты госпожи Санкиной, которые полностью характеризуют ее «великолепную работу», подводят итог длительным исследованиям:
1. «Единственная бесспорно скандинавская серия черепов происходит из Шестовиц» [6].
Исходя из вышеприведенного утверждения Серафимы Львовны, мы делаем единственно возможный вывод: среди массы обследованных ею артефактов, скандинавские останки встретились лишь единожды. Отсюда неизбежно вытекает постулат о крайне незначительном присутствии выходцев из Скандинавии в Волховско-Ильменском регионе. Однако следующее утверждение выдающейся отечественной исследовательницы в корне опровергает ее же предыдущее:
2. «Скандинавские могилы содержали, как правило, сожжения [по древнему обычаю германцев], что исключает антропологическое исследование» [7].
Из этого утверждения госпожи Санкиной однозначно следует, что в силу специфики скандинавского похоронного обряда выявить скандинавские артефакты в целом не представляется возможным. Если это действительно так, то на основании чего «черепа из Шестовиц» исследовательница считает бесспорно скандинавскими? Ведь форма погребального обряда исключает их антропологическое исследование, о чем нам и сообщает сама исследовательница. А если эти черепа все-таки доступны для исследования, тогда их носители были похоронены в соответствии с какими-то другими, а не германскими похоронными традициями?
Однако на основании вышесказанного Серафима Львовна делает просто сногсшибательное умозаключение:
«Все сказанное свидетельствует о существовании в составе населения Древней Руси довольно устойчивых (прежде всего в антропологическом отношении) норманнских коллективов» [8].
Данное умозаключение можно трактовать только следующим образом:
Несмотря на крайнюю редкость обнаружения черепов скандинавского типа на Северо-Западе Руси, в силу того что их в принципе невозможно идентифицировать, так как все черепа скандинавов сгорели в процессе похоронного обряда, нормандские коллективы все-таки присутствовали в данном регионе в указанное время. Скандинавы были, но, видимо, без черепов.
Именно подобные обстоятельства, по мнению Санкиной, свидетельствуют о стабильном присутствии скандинавов в Ильменских землях. Тем не менее, как считает наша выдающаяся антрополог, несмотря на свое стабильное присутствие, наследить скандинавам на Северо-Западе Руси не удалось. То, что скандинавы вели на русском Северо-Западе определенную деятельность, с точки зрения Санкиной, не подлежит сомнению. Но делали они это так аккуратно, что никаких следов не оставили.
«Исходя из имеющихся в нашем распоряжении данных, можно заключить, что в антропологии населения Приладожья и Русского Севера не отмечается воздействия германского комплекса, по крайней мере, столь явственного, как у славян Балтийского побережья» [9].
В случае если скандинавы действительно присутствовали, почему признаков их присутствия не отмечено?
На самом деле в результате натиска германцев на земли западных славян многочисленное славянское население мигрировало из Южной Балтики на Волхов, поэтому западные славяне не успели испытать на себе германское воздействие. А те, кто не мигрировал, смешались с вторгшимся в Южную Балтику «германским элементом» в добровольно-принудительном порядке.
Однако логика – вещь нудная. Ну должны быть скандинавские народные массы в Северо-Западной Руси. Почему? А потому, что должны. Иначе вся теория рассыпается в прах. А если их обнаружить не удалось, то это именно потому, что они там были! Норманизм обладает удивительной особенностью утверждать правоту своей теории даже на основании фактов, эту теорию опровергающих. Основной и окончательный вывод антрополога Санкиной сводится к тому, что ни те, ни другие ни на что не повлияли. Со скандинавами не получилось, а западных славян я «в упор не вижу». Я «антрополог», я так вижу. А как же факты? А ну их….
С. Л. Санкина:
«… западнославянское и скандинавское влияние на культуру населения Новгородской земли фиксируется данными археологии, этнографии, лингвистики. Данные краниометрии, однако, пока не подтверждают того же в отношении антропологических особенностей этого населения. Возможно, элементы культуры и языка распространялись здесь более активно, нежели их носители» [10].
Интересно, в какой области скандинавы повлияли на нашу культуру? И как это фиксируют данные лингвистики? Может быть тем, что нам был занесен такой термин, как «варежка»? Стоит процитировать выдающуюся гипотезу от Серафимы Львовны, гипотезу, ради которой это исследование видимо и было осуществлено:
С.Л. Санкина:
«если предположить (выделено мною – Л.Л.), что поздние могилы в Куреванихе скандинавское кладбище, то, возможно, время существования этой группы охватывает около двух с половиной столетий» [11].
А если предположить, что это колония древних китайцев, то к каким выводам можно тогда прийти? В заключение обзора «гениальной» работы выдающегося антрополога Санкиной нам представляется необходимым привести мнение Татьяны Ивановны Алексеевой, которая крайне дипломатично высказалась о работах Серафимы Львовны.
«С.Л. Санкина [1995] подтвердила наличие активных метисационных процессов на Северо-Западе Восточной Европы в эпоху средневековья. Н.Н.Гончарова [1995], напротив, считает, что роль метисации в этом регионе преувеличена. По ее мнению, новгородские славяне обладают четко выраженными специфическими чертами, уводящими их в круг балтийских славян. Эти специфические черты отмечены и мною. И, действительно, близкий антропологический комплекс проявляется среди балтийских славян – у полян, поморян и ободритов. Последние отличаются более низким черепом. В остальных же признаках все эти группы более или менее сходны. Есть основание думать, что словене новгородские представляют собой переселенцев с южного побережья Балтийского моря, впоследствии смешавшихся уже на новой территории их обитания с финно-угорским населением Приильменья. Таким образом, антропологические данные делают более убедительным предположение археологов о балтийском генезисе словен новгородских» [12].
Библиографические ссылки:
Санкина С.Л. Этническая история средневекового населения Новгородской земли по данным антропологии. С.-Петербург, 2000.
Алексеева Т.И. Славяне и германцы в свете Антропологических данных // Вопросы истории. 1974. № 3.
Санкина С.Л. Указ. соч.
Там же.
Там же.
Там же.
Там же.
Там же.
Там же.
Там же.
Там же.
Алексеева Т.И. Глава IX. Антропологическая характеристика славян эпохи Средневековья в сравнительном освещении // Восточные славяне. Антропология и этническая история.
«Закония» в соц. сетях